Персональная страничка Сирченко Виктора

С Новым 2010 Годом!!!

sirchenko — Wed, 30 Dec 2009 03:31:52 GMT

Пусть покинут Вас тревоги,
И болезни, и невзгоды,
Безнадега отойдет.
А желанная надежда
Вас по жизни поведет.
Пусть Вас бизнес увлекает
И достаток прибавляет.
И удача тоже ждет
В этот добрый Новый год!

Записки доброго стоматолога

VSirchenko — Sat, 03 Oct 2009 17:37:06 GMT

А это случай из моей практики. Проходил я на четвертом курсе военные сборы на корабле 2 ранга с экипажем 300 человек. А так как корабль был новеньким и еще пах маслом и краской, то с него еще не успели свинтить импортную стоматологическую установку и решили пока отдать ее мне в пользование, дабы я не зря ел свой мичманский паек. Прибыл я на него в четверг, а в пятницу, проводя знакомство с личным составом за колодой карт и банкой «шила» (спирт по-морскому), увидел, что у матроса, прибежавшего по какому-то поручению к мичману-фельдшеру, щека закрывает якорь на погоне. А надобно сказать, что был на корабле замечательный фельдшер, который к медицине имел гораздо меньшее отношение, чем я к атомным подводным лодкам. Уезжая со сборов, я оставил ему двойной тетрадный листок, на котором было написано корявым почерком, какую таблетку из какого ящика давать человекам, если у них болит там-то и то-то. Этот листок бумаги мичман аккуратно запаял в целлофановый пакет (море и шило рядом все-таки) и хранил в нагрудном кармане. Впоследствии здоровье многих людей зависело от того, упомянул ли я такие симптомы в этом листке, т.к. если мичман бывал совсем пьян, то все знали, где спрятаны его фельдшерские знания. На вопрос, чем он занимался два года в училище, он отвечал просто: «Пил!» А на вопрос, почему он книжек не притащит в медицинский отсек, он отвечал: «Да не понимаю я там ни хрена!!!»

Так вот про матроса я узнал, что зуб у него болит уже неделю, а мичман посоветовал полоскать шилом и даже щедро выдал 50 грамм, чего ребятам из кубрика не хватило даже лизнуть, а больному матросу и понюхать. Увидев, что дело пахнет флегмоной, абсцессом и венком на поверхности Балтийского моря, я переполошился и решил срочно зуб удалять, т.к. дело было в пятницу в полночь, а до понедельника его даже в госпиталь не отправить было. Отправив санитара стерилизовать инструменты, я в какие-то сорок-пятьдесят минут закончил партию в «дурака» и решил приступить к операции. Фельдшер сразу заявил, что вида крови не переносит, а т.к. мне нужен был кто-то подать, взять инструмент, то послал со мной боцмана. Боцман заявил, что дома он резал не только кур и быков (странно усмехнувшись) и крови потому не боится.

Открыв огромный стерилизатор, я сначала молчал минуту, а потом стал говорить такие слова, что боцман покраснел и посмотрел на меня очень уважительно. Санитар засунул в стерилизатор не только все, что могло, на его взгляд, иметь отношение к удалению зубов, а еще и два одноразовых пластмассовых шприца прямо в упаковке. Можете представить, как все это выглядело после обработки огромной температурой в течение 45 минут?!! Тем более, что все инструменты никогда еще не использовались и были еще в масле, которое санитар наскоро обтер, скорее всего, об тельняшку!

Большая часть инструментов (и стерилизатор вместе с ними) была погублена надолго (санитар их потом драил каждый день, пока я не уехал). В наличии остались только одноразовые шприцы в большом количестве и пара щипцов для удаления зубов мудрости, которые лежали отдельно и не попали в поле зрения нашего великого медика.

Наскоро простерилизовав щипцы все тем же шилом (на флоте это единственная полезная вещь, после замполита, конечно), я приступил к операции! Новокаина было много, поэтому я вкатил кубиков десять, куда только смог. И тут обнаружил, что сделать разрез мне нечем, т.к. единственные два скальпеля погибли. Тогда я решил просто промыть флегмону. После десятка вколов, гной потек, наконец, довольно обильно. Боцман, который держал тазик с инструментами, стал бледнеть и отворачиваться. Промыв гной чистым новокаином (больше было нечем), я получил такую стойкую анестезию, что матросу можно было незаметно отпилить голову, а он бы и не дернулся. Тогда я решил приступать собственно к самому удалению. Удалять пятый зуб щипцами для восьмого очень и очень неудобно. Врачи меня поймут. Первое, что я сделал, это сломал зуб. От этого хруста боцмана передернуло, а матрос жалобно спросил: «Все?» Не поняв, что он имел в виду, я бодро пообещал, что жить он еще будет, и задумался. Удалять корни пятерки щипцами для восьмерки невозможно в принципе, т.к. у них щечки просто не сходятся и все! Нужен был элеватор или щипцы для корней. А нету!

Минут через пять меня осенило! Кто был в армии или в тюрьме (заметьте, я не обобщаю), знает, что всегда есть какой-нибудь умелец, который вырезает модели крейсера в натуральную величину из обыкновенной дверной ручки или портрет президента из головки пули. В общем, по тревоге боцман поднял половину состава умельцев, и мне были принесены все инструменты, которые были на корабле. И, о чудо, среди них была какая-то стамеска, или долото, или штихель (до сих пор не знаю, как это называется), совершенно похожая на элеватор. Схватив его, я утопил его в шиле вместе с рукояткой и несколько минут наблюдал страдающую рожу боцмана и ненавидящие взгляды, бросаемые на матроса, по вине которого я испортил уже грамм 500 драгоценной влаги.

Но на этом приключения не кончились. Элеватором снимается часть кости над корнем зуба, а потом выбивается и сам корень. Одной рукой доктор держит челюсть больного, а другой — сам элеватор. Бить же киянкой по элеватору должен кто-то другой. Причем это довольно сложно сделать с первого раза, т.к. если бить слишком сильно, то можно улететь острым инструментом куда угодно, а если бить слишком слабо, то ничего не выйдет. Я думаю, Вы догадались, кто именно должен был бить молотком.

Боцман сделал ровно три удара!..

Первый удар был очень слабым и мимо. И слава богу, что слабым, потому что целил он почему-то в глаз. Поняв, что глаз надо прикрыть, я растопырил пальцы... Зря наверное... Больно было ужасно! Выматерив боцмана, я таки заставил его не отворачиваться в момент удара. Третий удар был сильным, точным и последним. Для боцмана последним. Обрадованный тем, что один корень почти вывалился, я услышал за своей спиной страшный грохот. Боцман лежал в обнимку со стерильным столиком на палубе и не подавал признаков жизни. При этом единственными стерильными предметами в помещении были мой псевдоэлеватор, два тампона у меня в руке и банка шила в шкафчике. Единственное, что я сделал автоматически, это осторожно дал инструмент в руки матросу, которому было уже все равно, наколол на кончик два стерильных тампона и приказал ему не двигаться. Потом я сделал то, что люди делают обычно в такой ситуации. Я запаниковал! Я стал носиться по отсеку в поисках нашатыря и нашел его! Лучше бы я его не находил... Нашатырь был в пятилитровой банке. Содрав кое-как крышку, я сделал первое, чему нас учили в институте. «Никогда не верьте надписям, проверяйте все, что даете больному, лично». Я проверил. Но я забыл, что запахи нужно проверять на расстоянии, создавая рукой ток воздуха в сторону носа. Я просто сунул нос в банку и понюхал.

Пятница, 2 часа ночи, мы на рейде, помочь некому, инструментов нет, один труп на палубе и полутруп в кресле. И доктор, который нюхнул пятилитровую банку нашатыря. Представляете картину? Несколько минут я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни пошевелиться. Слезы градом катились по моему лицу, а я не мог даже подойти к иллюминатору, который к тому же все равно был наглухо задраен.

И в этот момент, привлеченные грохотом, а затем странным затишьем, в отсек ворвались матросы, ожидавшие тела за переборкой. Что они подумали, когда увидели боцмана на палубе, матроса с инструментом с насаженными на кончик тампонами в руках, как со свечкой, и доктора, стоящего на карачках со слезами на глазах, я не знаю, но единственной мыслью было отогнать их от последнего стерильного тампона. Я на них зашипел и погрозил кулаком, так как сказать пока ничего не мог. Их крики затихли где-то очень далеко. Тут я почему-то успокоился, понял, что терять мне больше нечего. После чего я встал, подошел к матросу и быстро без посторонней помощи удалил остатки зуба. Последний тампон я вставил в рану и захлопнул ему рот. Боцман за это время очнулся сам и почти на четвереньках уполз к себе.

Первое, что я услышал утром, когда проснулся (где-то в 14.00), было шуршание швабры. Мой больной матрос, счастливо улыбаясь, драил палубу в моей каюте. От опухоли остался только большой фингал под глазом. Ручаюсь, что если бы такое случилось на гражданке, то человек провалялся бы в больнице не меньше месяца. В армии же все сходит с рук. Может, есть какой ангел-хранитель?

КОНЕЦ УОЛЛ-СТРИТА. Часть 4.

sirchenko — Fri, 24 Apr 2009 17:39:43 GMT

Майкл Люис
декабрь 2008

Часть 4 и последняя.

Оставалась лишь одна мысль, тревожившая Айзмана вплоть до конца 2007 года: "Одного мы не могли понять: всё было настолько очевидно, почему же тогда остальные не видели, что машинка обречена?" Публикация Grant’s Interest Rate Observer хорошо известна всем обитателям Уолл-Стрита, хотя и мало кому за его пределами. Айзман долгое время был подписчиком этого информационного листка. Издатель его, Джим Грант, предсказывал наступление чёрных дней ещё со времён начала Великого Цикла Снижения Долговых Обязательств в середине 1980-х годов. В конце 2006-го он решил заняться расследованием этой штуковины, называвшейся C.D.O. То-есть не сам решил заняться, а поручил эту работу своему молодому заместителю, Дану Гертнеру, инженеру-химику, имевшему степень Делового Администратора (MBA), в расчёте, что тому удастся разобраться, что это за зверь. Гертнер уединился с документами, объяснявшими сущность C.D.O. потенциальным вкладчикам. В течение нескольких дней он потел над этими бумагами, рычал, раскачивался взад и вперёд и невыносимо страдал. "Потом он пришёл ко мне, - говорит Грант, - и сказал: я не могу в этом разобраться. Тогда я сказал: что ж, это значит, у нас есть история, о которой стоит писать!"

Айзнер прочёл опубликованную Грантом статью и нашёл в ней независимое подтверждение тому, что он уже и сам понимал о C.D.O. - подтверждение его решения играть на понижение компаний, торговавших этим продуктом. "Я читал статью и думал: Господи Боже ж ты мой, это всё равно как владеть золотой шахтой. Я думал: я – единственный во всём финансовом мире, кто фактически испытывает оргазм, читая эту статью."

19 июля 2007 года, в тот самый день, когда Председатель Федерального Резервного Банка Бен Бернанки рассказывал Сенату Соединённых Штатов, что он предвидит огромную сумму потерь, связанных с рынком ценных бумаг, основанных на сверхнизком проценте, может быть даже сумму в 100 миллиардов долларов, FrontPoint проделал нечто совсем необычное в практике фонда: Айзнер организовал собственную телеконференцию. Прежние конференции были предназначена для очень узкого круга вкладчиков его фонда, но в этот раз FrontPoint расширил свою аудиторию. После этого Стив Айзман стал секретом Полишинеля. Пятьсот человек приняли участие в телеконференции, чтобы услышать, что он хочет сказать, и ещё полтысячи соединились позже, чтобы прослушать запись сказанного. Айзнер объяснил публике всю алхимию продукта под названием C.D.O. и сказал, что он ожидает гораздо больших потерь, чем те, что были обещаны Сенату Беном Бернанки – только от сектора рынка, торговавшего C.D.O., потери должны были составить 300 миллиардов долларов. Чтобы оценить опасность ситуации, он посоветовал своим слушателям "просто выбросить в мусорное ведро свои экономические модели: эти модели не могут объяснить то, чему предстоит случиться. Ваши модели не имеют ни малейшего понятия о том, во что превратился мир современных финансов. В первый раз в жизни людям, занятым оценкой выпуска ценных бумаг, придётся сесть и начать хорошо думать". Он объяснил, что агентства, ответственные за градацию ценных бумаг, полностью коррумпированы и доживают своё время в страхе перед неизбежным банкротством. "Эти организации напуганы насмерть, - говорил он, - Они смертельно боятся того, что с этой ситуацией им ничего уже не удастся сделать, и они выглядят полными придурками, потому что им совершенно нечего предпринять".

18 сентября 2008 года Данни Мозес пришёл на работу необычно рано – в 6:30 утра. Раньше на той неделе Lehman Brothers объявили банкротство. За день до того индекс Dow упал на 449 пунктов – до самого низкго за 4 года уровня. В течение ночи европейские правительства объявили запрет на принятие ставок на понижение, но это всё было лишь слабым намёком на то, чему было суждено произойти дальше.

После открытия рынка в США все ценные бумаги – все без исключения – устремились вниз в свободном падении, которому не видно было конца. "Весь ад сорвался с цепи, такого мы никогда в жизни не видывали", - вспоминает Мозес. FrontPoint давно поставила все средства на падение рынка, так что развивавшиеся события должны были бы доставить Мозесу радость. Его можно было бы понять, вскочи он с места с радостным криком победы. В конце концов, два последних года жизни он поставил на то, что этот крах неминуем – и вот он пришёл - страшнее, чем кто-либо из них мог себе представить... Вместо этого он чувствовал, что его тело сотрясает дрожь. Но ему предстояло немедленно выполнить не меньше сотни срочных акций по продаже бумаг, так что пришлось взять себя в руки. "Я провёл всё утро, пытаясь взять под контроль отрицательную энергию развернувшихся событий, чтобы справиться со всей свалившейся информацией, - рассказывает он, - но я потерял контроль над происходящим. Я тупо смотрел на экраны мониторов, но видел тёмный провал. Это был знак Конца. Я ощущал бьющую в виски боль. Обычно у меня не бывает головных болей. Мне казалось, что в моём мозгу открылся аневризм".

Мозес встал, нетвёрдо покачиваясь на ногах, потом повернулся к Дэниэлю и сказал: "Я должен уйти. Убраться отсюда. Прямо сейчас". Дэниел думал вызвать неотложку, но потом решил выйти вместе с Мозесом на улицу из офиса.

Погода снаружи была прекрасна. Голубое небо над небоскрёбами согревало тело и душу. Айзман был в это время на конференции, устроенной Голдман-Саксом для менаджеров hedge-фондов. Мозес и Дэниел вызвали его по телефону, и он спустился к ним вниз на улицу, к ступеням собора Святого Патрика. "И мы все вместе сидели там, глядя на идущих мимо людей", - рассказывает Мозес.

Это было то, чего они ожидали несколько последних лет: тотальный коллапс. "Индустрия банковских вкладов похерена к свиньям собачьим, - сказал мне Айзман за несколько недель до послдней встречи, - эти парни только сейчас начинают понимать, до какой степени их выебли. Это всё равно, что верить в Схоластическую Науку перед приходом Ньютона – приходит Ньютон, и в одно прекрасное утро ты вдруг пробуждаешься к реальности: Святый Боже, до чего же я был неправ!" Теперь Lehman Brothers исчезли с лица земли, Меррилл сдался на милость государства, а Голдман-Саксу и Моргану Стэнли оставалась неделя до того момента, когда они должны были перестать функционировать как инвестиционные банки.

Банковская система инвестиций не просто пострадала, она превратилась в ископаемое.

Совсем другая судьба ожидала тех менаджеров hedge-фондов, которые заведомо понимали, к чему идёт дело. "Мы сидели там, и мы были чудовищно спокойны, - рассказывает Мозес, - Мы чувствовали себя изолированными от кошмарной реальности рынка. Это был опыт, сравнимый с существованием души вне тела. Мы просто сидели и пялились на людей, проходивших мимо и нeрвно обсуждавших, что может случиться дальше. Кому понадобятся эти небоскрёбы после того, как рухнут все конторы на Уолл-Стрите?" Айзман был грустен: "Гляди, - сказал он, - я распродал всё дерьмо, и мне ничего не угрожает. Но я не хочу, чтобы страна скатилась в депрессию. Я хочу только, чтобы она избавилась от бесконечного бессмысленного одалживания". Он в своё время пытался тысячу раз объяснять самым разным людям, насколько опасен путь, по которому шёл финансовый сектор, но его никто не хотел слушать. "В том, что произошло с Уолл-Стритом, я вижу знак божественной справедливости, - сказал он мне, - они наёбывали людей. Они выстроили замок для того, чтобы обдирать людей, как липку. И ни разу за все эти годы мне не встретился в этом бардаке человек, которого бы мучила совесть за это!"

Сказать по правде, работавшие в фонде FrontPoint тоже не особо мучились совестью. Единственным из них, угрызавшим себя, был Дэниел. "Винни, поскольку он родом из Квинса, нуждается в том, чтобы видеть тёмную подкладку всего происходящего", - поясняет Айзнер. На что Дэниел отвечает: "Мы думали об этом в таком ключе: играя на понижение, мы создаём живые деньги, необходимые, чтобы рынок продолжал функционировать".

"Это было похоже на кормление гигантского чудовища, - говорит Айзнер о рынке бонов, основанных на сверхнизком проценте, - Мы кормили чудовище до тех пок, пока оно не лопнуло".

Примерно в то самое время, когда наша троица сидела на ступенях католического храма, я сидел в комнате ресторана на Ист-Сайде, в ожидании ланча с Джоном Гатфройндом.

Из пуза только что лопнувшего чудовища тянулась пуповина к финансовым сделкам 1980-х годов. Один из моих друзей создал первую ценную бумагу-производную от займов на жильё в 1986 году, в тот год, когда мы с ним расстались с торговыми должностями в Salomon Brothers (мой друг шутит по сему поводу: Эта проблема похожа на проблему с запретом оружия. Всё дело в том, кто пользуется оружием. Ипотечные бумаги похожи на горячее оружие).

Когда я опубликовал свою книгу, предполагалось, что 1980-е пришли к своему естественному концу. На мою долю пришлось немало не вполне заслуженных похвал – по поводу правильного выбора времени ухода из финансового бизнеса. Социальные проблемы, вызванные сектором сберегательных касс - "Savings-and-Loan", так же, как и последовавший затем подъём волны враждебных захватов конкурирующих бизнесов, уступили краткому периоду возмездия и покаяния. Подобно тому, как множество студентов университета штата Огайо восприняли мою книгу "Покер Обманщиков" в качестве инструкции к личному обогащению, так же точно большинство телевизионных и радио интервью ошибочно считали меня whistleblower - человеком, вскрывающим вредные явления корпоративного мира. Эмоции ненависти к Уолл-Стриту всегда подпитываются массами до высокого накала – достаточно высокого, чтобы Руди Джулиани мог построить на них свою политическую карьеру - но результаты всех этих эмоций чаще всего выглядели как охота за ведьмами, а не попытки переоценки финансовых порядков, царящих на Уолл-Стрите. Публичные линчевания Гатфройнда и Майкла Милкина послужили поводом для удовлетворения раздражения толпы, но никак не повлияли на основы возмутительных правил, позволивших им вылезти на самый верх "порядка поедания". Этим и объясняется неспособность Уолл-Стрита к самоочищению. Время от времени на поверхности болота появляется рябь, но в глубинах всё неподвижно, а главное - порядок распределения бонусов остаётся неизменным. Меняться могут вещи несущественные – они не допускают больше грубого языка, могут уволить брокера за один взгляд в сторону стрипперш, могут заставить относиться к женщинам почти так же, как к сотрудникам-мужчинам, но это и весь их прогресс. Lehman Brothers образца 2008 года почти во всём напоминал нормальную американскую корпорацию с солидными моральными ценностями, может быть, более, чем любая другая брокерская фирма на Уолл-Стрите. Но это всё камуфляж. Камуфляж, помогавший им отвлекать простаков-клиентов от главного преступления – всё более растущего несоответствия интересов общества и людей, занятых торговлей финансовым риском.

Я не видался с Гатфройндом с тех пор, как ушёл с Уолл-Стрита. Пару раз он попадался мне, нервный, в зале нью-йоркской биржи. За несколько месяцев до моего прощания с финансовым бизнесом мои боссы попросили меня объяснить Гатфройнду, в чём заключалась суть казавшейся тогда экзотической торговли производными долговых обязательств, которыми я занимался с европейскими hedge-фондами. Я попробовал ему объяснить. Он тогда сказал, что недостаточно умён, чтобы понять принципы этой торговли, и я предположил, что это был способ, с помощью которого большой босс Уолл-Стрита показывал мне, что он был боссом – игнорируя мелкие детали. У него не было причины помнить о тех попытках, он и не помнил: когда вышла моя книга, ставшая для него неприятным пиаром, он объявил репортёрам, что мы с ним никогда не встречались.

В течение нескольких лет, разные люди рассказывали мне отдельные истории, касавшиеся Гатфройнда. Я знал, что после того, как его вынудили уйти из Salomon Brothers, у него наступили тяжёлые времена. Я слышал также, что он несколько лет был в составе руководства Бизнесс-Школой Колумбийского Университета. Когда подходила его очередь выступать, он всегда советовал студентам подыскать себе какой-нибудь более разумный жизненный путь, чем финансовая деятельность. А рассказывая о своей карьере, часто впадал в жалость к себе и начинал всхлипывать.

Я отправил ему e-mail c приглашением на ланч, и он ответил мне вполне дружелюбно и вежливо. Войдя в ресторан, он был так же любезно вежлив и дружески беседовал с хозяином заведения, делая заказ. Он немного изменился, постарел и стал двигаться с большей осмотрительностью, но во всём прочем остался тем же человеком, какого я знал раньше. Та же личина внешней вежливости скрывала истинную сущность человека, который хотел видеть мир таким, каким он был на самом деле, а не таким, каким он мог бы быть.

Мы потратили около 20 минут на выяснение того, что наша встреча – событие вполне мирное и не грозит миру неожиданным взрывом. Оказалось, у нас был общий знакомый в Нью-Орлеане. Мы оба признали, что Председатель Правления крупной фирмы не имеет времени на знакомство с быстро меняющейся технологией, имеющей место в его компании. Мы оба согласились с тем, что глава инвестиционного банка на Уолл-Стрите обладает ничтожно малым контролем за тем, что делают его подчинённые. Он высказал мысль о том, что причина финансового кризиса была весьма простой: "всё просто.. Жадность с обеих сторон – жадность инвесторов и жадность банкиров". Я считал проблему более сложной. Жадность на Уолл-Стрите была нормой – практически обязанностью. Проблема, на мой взгляд, заключалась в системе вознаграждений, поощрявших особые формы жадности. Но я не стал с ним спорить. Так же, как вы превращаетесь в девятилетнего мальчишку, когда приезжаете повидаться с родителями, точно так же вы впадаете в полную субординацию, когда встречаетесь со своим бывшим Председателем Правления. Для меня Джон Гатфройнд всё ещё был Королём Уолл-Стрита, и с ним я всё еще чувствовал себя простым технарём. Он говорил декларативными предложениями, в то время как я объяснялся вопрсительными.

Но пока он говорил, мои глаза всё время возвращались к его рукам. Тревожно толстым, мясистым рукам. Это не были мягкие руки уолл-стритского банкира, но руки боксёра. Я поднял взгляд на его лицо. Боксёр улыбался (хотя это была не столько улыбка, сколько подобающая обстоятельствам маска). А он в это время говорил, тихо, но убедительно: “Твоя... ёбанная... книга”.

Я тоже улыбнулся в ответ (хотя это тоже трудно было назвать улыбкой).

"Твоя ёбанная книга разрушила мою карьеру и сделала карьеру тебе", - говорил он. Я был с этим не согласен, и в некотором роде так ему и сказал.

"Зачем тебе понадобилось приглашать меня на ланч?" – спросил он, хотя и спокойным тоном. Его в самом деле интересовал ответ на этот вопрос.

Невозможно напрямую высказать человеку, что ты пригласил его на ланч, чтобы дать ему знать, что не считаешь его подонком. Тем более невозможно сказать человеку, что ты пригласил его на ланч, потому что думал, что с его помощью можно проследить корни самого страшного экономического кризиса в истории, тянущиеся к решению, принятому когда-то этим человеком. Джон Гатфройнд был, на мой взгляд, виновен в нарушении прежнего социального порядка на Уолл-Стрите – это случилось именно тогда, когда он превратил Salomon Brothers из конторы частных партнёров в первую из публичных корпораций Уолл-Стрита. Это он тогда игнорировал возмущение старых партнёров, вышедших на пенсию. (Мне рассказывал Уильям Саломон, сын основателя фирмы, что он согласился сделать Гатфройнда Председателем Правления, только получив его обещания, что фирма никогда не будет продана в публичную собственность: "Я был возмущён до отвращения его материализмом!") В ответ на возмущение стариков-партнёров Гатфройнд показал им мясистый средний палец. Тот день принадлежал ему. Он и его новые партнёры не только осуществили быструю продажу компании; они также переложили крайний финансовый риск со своих плеч на плечи акционеров. (Стоимость акции Salomon Brothers, купленной в те времена, когда я стал брокером, в 1986 году, в ценах рынка тех лет была $42 – это равняется по цене 2.26 акций Citigroup сегодня). Но в среде финансовых дельцов сделка считалась фантастически выгодной.

Именно начиная с этого решения, принятого Гатфройндом, Уолл-Стрит превратился в чёрный ящик. Акционеры, финансировавшие риск, потеряли реальное понимание того, что проделывали люди, управлявшие риском, поэтому риск, предпринимаемый менеджерами, становился всё более и более рисковым, в то время, как и понимание менаджерами подлинного риска всё более удалялось от реальности. В тот момент, когда Salomon Brothers продемонстрировал деловому миру, насколько более выгодна позиция публичной корпорации, в этот самый момент психологический фундамент Уолл-Стрита сдвинулся от доверия к слепой вере.

Никакой инвестиционный банк, которым владели бы его служащие, не стал бы одалживать чужие деньги на покупку риска в пропорции 35:1 и никакой банк, которым владели бы его служащие, не стал бы вкладывать 50 миллиардов долларов на покупку C.D.O. Я сомневаюсь, что любая партнёрская компания решилась бы играть на замене градаций бонов или отправилась в постель с акулами ипотечного бизнеса или позволила себе перепродавать C.D.O. своим клиентам. Надежда на быстрый доллар не оправдывала бы для партнёрской компании риск получить удар в долгосрочном плане.

С другой стороны, никакая партнёрская компания никогда не наняла бы меня или кого-нибудь вроде меня. Потому что нет и не было никогда никакой корреляции между способностью человека поступить в Принстон и получить принстонский диплом с одной стороны и талантом, необходимым для оценки финансового риска.

И вот теперь я решился спросить Гатфройнда об этом его судьбоносном решении. "Да, - ответил он, - Они – главы других Уолл-Стритовских фирм – все заявили тогда, что это было ужасное решение, продать контору в руки акционеров, и как мол ты мог решиться на подобную вещь! Но когда они увидели наши заработки, им стало завидно, и они сами, все как один, поддались соблазну". Он согласился с моим рассуждением о том, что главной целью превращения частного партнёрства в публичную корпорацию является переложение финансового риска на акционеров. "Когда случаются какие-нибудь неприятности, это их проблема, - сказал он, - и, как видим, не исключительно их. Если инвeстиционный банк нагадит в особо крупных размерах, взятый им на себя риск становится проблемой для правительства Соединённых Штатов. Всё идёт как по маслу, пока ты не вcтупишь в слишком большую кучу говна", заявил он, неестественно хихикая. Он чувствовал себя не в своей тарелке.

Понятно. Теперь это была вина уже каких-то других людей.

Он с интересом наблюдал за мной, пока я записывал всё, что он сказал. "Для чего ты записываешь?" – спросил он. Я ответил, что может быть теперь самое время обновить издание моей книжки, в связи с приближением 20-летия со времени выхода первого издания.

"Это тошнотворно", - сказал он.

Как ни неприятно было ему оставаться в моей компании, мне было ещё тяжелее переносить его присутствие. Он всё ещё был резок, груб и прям, как мясник. Он поучаствовал в создании Чудовища, но в нём всё ещё оставалось много от старого Уолл-Стрита, от тех времён, когда говорилось "Слово мужчины – это его ценная бумага". В том, старом Уолл-Стрите молодые люди не бросали компании ради того, чтобы наделать бед для своих прежних боссов, кропая о них гадкие книжонки. "Нет, - сказал он, - я думаю, мы можем согласиться на одном факте: твоя ёбанная книжка разрушила мою карьеру, и сделала тебе карьеру!" C этими словами бывший король Уолл-Стрита поднял тарелку, на которой ему подали закуски и сладким голосом спросил: "Не хочешь попробовать яйцо, начинённое специями?"

До этого момента я обращал мало внимания на то, что мы ели. Теперь я увидел, что он заказал самые дорогие блюда в ресторанном меню. Кому могло прийти в голову заказывать яйцо, начиненное острыми травками? Кто мог предположить, что простое яйцо может быть изготовлено таким дьявольски сложным способом и в то же время выглядеть так привлекательно? Я потянулся к его тарелке и взял одно из яиц. Что-нибудь за так, на шару. Этот принцип никогда не теряет своей привлекательности.

С оригиналом статьи вы можете познакомиться здесь:
http://www.portfolio.com/news-markets/national-news/portfolio/2008/11/11/The-End-of-Wall-Streets-Boom?page=0

КОНЕЦ УОЛЛ-СТРИТА. Часть 3.

sirchenko — Fri, 24 Apr 2009 17:37:59 GMT

Майкл Люис
декабрь 2008

Часть 3.

В качестве инвестора, Айзман имел право на участие в ежеквартальных финансовых телеконференциях, устраивавшихся Moody’s, но права задавать вопросы у него не было. Конечно, люди в Moody’s весьма обходительны. Так, например, их Председатель Правления даже пригласил Айзмана в свой офис в июне 2007-го. К тому времени Айзман был абсолютно уверен, что финансовый мир перевернулся вверх ногами, поэтому он предположил, что этот парень не может не знать очевидного. "Но вот мы сидим там у него в кабинете, - говорит Айзман, - и он нам рассказывает уверенным тоном, что нет, мол, никаких сомнений в том, что наши оценки градации ценных бумаг окажутся вполне правильными." Тогда Стив вскакивает со стула и спрашивает: "Что это вы сейчас сказали? Я не ослышался?" И этот парень, только что произнесший сущую чушь, одну из самых нелепых в истории финансов, повторяет то же самое ещё раз. Айзман просто рассмеялся ему в лицо перед тем как покинуть кабинет.

"Со всем подобающим случаю почтением, - по-дружески сказал напоследок Дэниел, покидая совещание, - вы, сэр, страдаете галлюцинациями." Это не было сказано в Fitch или даже в S&P. Это было в Moody’s - самой аристократической из организаций, занятых градацией ценных бумаг Америки, в компании, двадцатью процентами капитала которой владел Уоррен Баффетт. И Винсент Дэниел из Квинса сказал Председателю Правления этой компании, что он либо дурак, либо жулик. На выбор.

За 9 месяцев до этого Дэниел и Мозес летали в Орландо на финансовую конференцию. Конференция проводилась под грандиозным названием Американский Форум по Выпуску Деловых Бумаг (American Securitization Forum). На деле это было профессиональное шоу для публики, занятой одалживанием денег под сверхнизкий процент - для тех самых людей, которые штамповали бросовые закладные для Уолл-Стритовских дельцов, упаковывавших эти закладные в ценные бумаги, для менеджеров финансовых фондов, торговавших бонами со сверхнизким процентом и для адвокатов, занятых тем, чем обычно заняты адвокаты крупных фирм. Дэниел и Мозес думали, что им предоставится возможность высказаться перед публикой индустрии коттеджей, но коттедж обернулся замком. "Там собралось 6000 человек, - говорит Дэниел, - представьте себе, как много людей кормились из этой кормушки. К ней пристроены все отделы фиксированного дохода в каждой из брокерских фирм. Каждый из присутствовавших представлял собой светлое будущее рынка. Фиктивную сторону рынка. Ну, и мы туда попали. По мере того, как картина начала проясняться, мы становились всё более циничными, если это было вообще возможно. Мы отправились домой и сказали Стиву: Ты должен увидеть это собственными глазами."

Айзман, Дэниел и Мозес втроём отправились в Лас-Вегас на следующую, ещё бОльшую конференцию по ипотеке со сверхнизким процентом. К этому времени Айзман уже знал всё, что ему было необходимо, касательно качества выпускаемых этой публикой кредитных бумаг. У него оставались ещё вопросы о том, как практически организована работа аппарата надувательства, но сомнений в том, что Уолл-Стриту удалось построить машину массового уничтожения, у него не оставалось. Он был возмущён, но он был оппортунистом.

Первым делом троица посетила презентацию Председателя Правления компании Option One, занимавшейся выдачей ипотечных кредитов (дочерняя компания фирмы H&R Block). В своей речи, дойдя до описания той части потрфеля Option One, которая выдавала кредиты под сверхнизкий процент, этот мужичок заявил, что ожидаемый им процент дефолта не превысит 5%. Айзман поднял руку для вопроса. Дэниел и Мозес зарылись поглубже в свои кресла в ожидании предстоящего удовольствия. "Это не была сессия вопросов и ответов, - рассказывает Мозес, - парень просто зачитывал свою речь. Он увидел руку Стива, и говорит: “Да?”

“Вы считаете 5% возможной цифрой или величиной вероятности?” – спрашивает Айзман.

“Вероятностью”, - отвечает Председатель Правления и принимается снова читать свою речь. Но в воздухе снова появляется рука Айзмана. В этот раз рука машет, пытаясь привлечь к себе внимание. “Стив всегда говорит, - поясняет Дэниел, - что всегда стоит предполагать, что они лгут тебе в лицо. Они привычно лгут!” Мозес и Дэниел прекрасно знали, что думает Айзман по поводу этой публики, но в данной ситуации не видели смысла в том, чтобы вмешиваться – они понимали: Айзман тянет вверх руку не для того, чтобы задать вопрос. Большой и указательный палец его руки были сомкнуты в большой круг – пальцы выражали его мысль без слов. Ноль!

“Да? – сказал явно раздражённый Председатель Правления, - Что? Ещё один вопрос?”

“Нет, - сказал Айзман, Это ноль. Вероятность того, что процент дефолта будет 5%, равна нулю. Потери из-за выдачи кредитов вод сверхнизкий процент будут гораздо, гораздо выше!” До того, как мужичок сумел собраться с мыслями, чтобы ему ответить, Айзнер вытащил из кармана внезапно зазвонивший мобильник и поднёс его к уху. “Извините меня, - сказал он докладчику, вставая со своего места, - но я должен ответить на этот телефонный звонок” – и с этими словами вышел из зала."

Готовность Айзмана быть грубым ради того, чтобы добраться до существа вопроса была очевидна для всех. Но не все понимали, что он хотел бы верить в систему. Он был готов воскликнуть "Ложь!", когда видел, что его хотят надуть, но всякое столкновение с намеренным обманом всё равно было для него шоком. В тот вечер в Лас-Вегасе ему досталось место за обеденным столом рядом с симпатичным парнем, вложившим деньги в C.D.O. – облигации долговых обязательств. К тому времени Айзман считал, что знает всё о C.D.O. Он был неправ, он знал далеко не всё.

Позже во время нашей беседы Айзман сказал, что больше всего хотел бы поделиться со мной своим пониманием того, насколько важен финансовый инструмент, называемый C.D.O. Разговаривая с ним, вы первым делом замечаете, как движутся его губы. Он держит их крепко сомкнутыми в ожидании момента, когда ему достанется слово, как бы намеренно сдерживая своё желание говорить. Ещё одна штука, которую замечает собеседник, - это его коротко стриженные волосы, наводящие на мысль, что он сам себя стрижёт, думая о чём-то другом. "Вот что вам необходимо понять, - говорит Айзман, - C.D.O. было механизмом, придуманным специально для апокалипсиса." И он рисует картинку, изображающую несколько башен долговой смерти. Первая башня сделана из первичных кредитов под сверхнизкий процент, собранных вместе. На вершине этой башни красуется градация ААА, непосредственно под ней – АА, и так далее, а в самом низу – наиболее рискованные боны ВВВ – худшие из худших – те, экстренной распродажей которых занимался он сам. Но Уолл-Стрит пользовался этими ВВВ бонами – худшими из худших - для того, чтобы строить ещё худшую башню – особо ядовитую башню C.D.O. Причиной тому был тот факт, что организации, ответственные за градацию ценных бумаг, столкнувшись с кучами бонов, отравленных негодными закладными, готовы были всё равно признать большую часть из них бумагами класса ААА. Тогда можно продавать эти боны вкладчикам – пенсионным фондам, страховым компаниям – то-есть тем организациям, которым по закону позволялось вкладывать деньги только в бумаги высокой градации. "Еб их мать, трудно поверить, что всё это делалось легально – говорит Айзман, –я наверное в тысячный раз это повторяю за последние два года!"

В Лас-Вегасе его сосед по обеденному столу заведовал 15-миллиардным фондом и был менаджером C.D.O., основанного на ВВВ бонах фонда закладных, которые, по словам Айзмана, являлись эквивалентом трёхэтажной кучи собачьего говна, более низкого, чем любые изначально выпущенные боны.

FrontPoint потратил много времени, раскапывая эти кучи собачьего говна, и Айзнер знал, что уровень дефолта вполне созрел для того, чтобы стереть вчистую весь портфель сидевшего рядом с ним собеседника. "О, Господи, вас, должно быть, ждут тяжёлые времена"? – не преминул заметить он соседу. "Ничего подобного, - ответил тот, - Я уже всё распродал." Получая компенсацию за финансовые советы, этот симпатичный парень успел распихать опасные бумаги своим вкладчикам. Быть "экспертом по C.D.O." - это была его работа, но на деле этот эксперт не нашёл времени поинтересоваться, что собой представлял продукт, которым он снабжал своих вкладчиков. "Он заведовал C.D.O., - восклицает Айзнер, - что значит «заведовал»? Я был возмущён до глубины души. Люди платили ему деньги за то, чтобы он занимался доверенным ему капиталом – то-есть C.D.O., и он не стеснялся брать с них деньги, как будто и в самом деле был менаджером, как будто этот сукин сын хоть кому-то чем-то помог. Я подумал тогда, ты, подонок, которому насрать на людей, доверившихся тебе в этом деле!"

Возмущение Айзнера было встречено доброжелательной улыбкой приятного во всех отношениях соседа. Тот не только не обиделся, что его деятельность виделась Айзнеру с отричательной стороны, но даже воспринял это как основание для взаимной дружбы. "Он сказал мне в ответ нечто такое, что полностью выбило меня из колеи, - рассказывал мне Айзнер, - он говорит: я обожаю таких ребят, как ты, которые распродают по дешёвке мой продукт. Без вас мне нечем было бы торговать!"

И тогда до Айзнера окончательно дошло, как работает весь механизм. Он выполнял сделки по "сторонним обязательствам" для Goldman Sachs и для Deutsche Bank, ставя деньги против ВВВ бонов, но не понимал полностью, зачем этим банкам нужна была его деятельность. Теперь он понял. В Америке не было достаточного числа граждан с говняным кредитом, чтобы удовлетворить аппетит инвесторов в создании новых и новых кредитов – конечного продукта деятельности банков. Финансовые фирмы использовали Айзмана для того, чтобы создавать новых потребителей займов! Когда человек, играющий в «Футбольную Фантазию» берёт себе в команду воображаемого футболиста, он не создаёт нового человека, являющегося клоном реального человека. Но когда Айзман продаёт кому-то дефолтную сделку, он помогает Deutsche Bank, создать новый займовый бонд, совершенно ничем не отличающийся от первоначального. Единственная разница заключается в том, что в результате этой сделки нет никакого реального покупателя недвижимости, нет никого, кто бы одалживал реальные деньги. Единственным показателем стоимости сделки является новое "стороннее обязательство", данное Айзманом таким фирмам, как Goldman Sachs. По сути дела, Айзман выплачивал Голдман-Саксу прибыль на сверхнизкий процент. Конечно, никакого займа при этом вообще не создавалось. "Им не достаточно было привлечь в ловушку огромное число реальных дебиторов, непригодных для выплаты долга, - говорит Айзман, - Они были готовы создавать мёртвые души из ничего. Создавать в сотни раз больше фиктических одалживателей. Вот почему потери во множество раз превосходят действительно одолженные банками деньги. Вот тогда-то я и понял, что мы нужны им, чтобы машинка продолжала крутиться. Меня как ударило: И это разрешено?..."

Этот обед был организован руководством Deutsche Bank, главный делец которого, Грег Липпман был его приятелем, введшим Айзнера в деятельность рынка, торговавшего долговыми бумагами. Айзман отправился по залу, разыскал Липпмана, указал ему пальцем на своего соседа по обеденному столу и сказал: "Я хочу продать его подешевле!"

Липпман решил, что Айзнер шутит, но тот не шутил. "Грег, я хочу, чтобы его бумаги были рапроданы по самой дешёвой цене, - повторял Айзман, - Таких подлецов свет не видывал."

Когда Айзнер начинал свою деятельность, он управлял фондом стоимостью в 60 миллионов долларов. Теперь он управлял сделками по распродаже на общую сумму в 600 миллионов в разнообразных обесценивающихся бумагах. Правда, весной 2007 года рынок на короткое время пошёл вверх. Но Айзман не унывал: "Качество кредитов всегда растёт в марте-апреле; причина этого заключается в том, что в марте-апреле люди получают возврат денег, переплаченных за прошлый год налоговому ведомству. Людям, занимающимися ценными бумагами, следовало бы знать об этом. Нам было ясно, что этот идиотизм долго не продлится".

До сих пор Айзнер "коротил" акции компаний, занятых выпусков дoлговых бонов, и акции строительных компаний. Теперь он решает играть на понижение агентств, занятых градацией ценных бумаг: "Они ухитрялись зарабатывать в 10 раз больше меняя градацию C.D.O., чем подделывая градацию бонов General Motors, a эта игра, без сомнения, шла к концу". И наконец, Айзнер стал играть на понижение крупнейших компаний Уолл-Стрита – из-за их приверженности к прибылям, приносимым C.D.O. Айзнер не мог играть на понижение Morgan Stanley, поскольку этот финансовый гигант владел частью его фонда. Но он поставил на понижение акции UBS, Lehman Brothers и многих других воротил Уолл-Стрита. Через короткое время его офис в FrontPoint посетил Брэд Хинтц – известный аналитик из компании Sanford C. Bernstein, занимавшийся финансовыми конторами Уолл-Стрита. Хинтц хотел выяснить, что у Айзмана на уме, почему он играет на понижение. "Мы только что поставили на понижение курса Merrill Lynch", - сказал ему Айзнер.

"Почему?" – спросил Хинтц.

"У нас есть простая теория, - пояснил Айзман, - Скоро наступит период больших неприятностей, а когда приходят неприятности, Merrill Lynch всегда в них участвует. Merrill Lynch был при деле, когда обанкротилась Orange County. Когда накрылись интернет-компании Merrill Lynch был тут как тут. Еще в 80-х годах, когда спустили с цепи первых торговцев бонами и они потеряли сотни миллионов долларов, Merrill Lynch и тогда получил удар под дых". Такова была логика Айзмана – логика того, что иногда называют "порядком пожирания на Уолл-Стрите". В этом садике Голдман-Сакс был большим мальчиком, который устанавливал свой порядок во всех играх. Меррил-Линч был маленьким пацаном, которому всегда отводились всякие неприятные роли, и он радовался, что ему по крайней мере позволяли участвовать в играх со старшими ребятами. Игра, которую предсказывал Айзман, называлась "Щёлканье Кнутом", и он предсказал, что Merrill Lynch, как всегда, достанется роль в конце этой цепочки.

Продолжение следует

КОНЕЦ УОЛЛ-СТРИТА. Часть 2.

sirchenko — Fri, 24 Apr 2009 17:37:25 GMT

Майкл Люис
декабрь 2008

Часть 2.

Затаив подозрения по поводу морали брокеров, Айзман стал говорить инвесторам, что компании не заслуживают права распоряжаться их капиталом, и что одалживание им денег ни в 1990-х, ни в какое другое время не ведёт к финансовому успеху. В 2001 году он бросил работу в Оппенхаймере и пошёл работать аналитиком в занимающийся управлением риска hedge фонд, но на самом деле ему хотелось независимо заняться вложением капитала. В 2004 году Айзнера нанял другой hedge фонд, FrontPoint Partners, поручив ему заниматься вложением денег в финансовые акции. Он должен был провести оценку банковских компаний Уолл-Стрита, а также компаний, финансирующих строительный сектор, ипотечные банки и любые крупные компании (General Electric или General Motors, например), в составе которых были крупные финансовые отделения - короче, все компании, имевшие касателсьтво к американскому финансовому миру. Страховая компания выделила деньги на эти исследования - 50 миллионов долларов, не слишком много, если подумать об объёме предстоявшей работы. "Мы пытались собрать больше денег, но без особого успеха", - говорит Айзман.

Вместо денег Айзману удалось привлечь нескольких людей, чьё мировоззрение было сходно с его собственным. 36-летний Винсент Дэниел, к примеру, был партнёром и аналитиком, ответственным за оценку рынка ипотечных кредитов. Он вырос в малоимущих кварталах Квинса. Одной из его первых работ, в должность младшего бухгалтера у Артура Андерсона, было выполнение анализа бухгалтерских книг Salomon Brothers. "Это был подлинный шок, - вспоминает он, - никто из их людей не мог объяснить мне, что именно они делали". Он забросил бухгалтерскую работу в период интернетского бума и стал аналитиком, специализировавшимся по компаниям, одалживавшим деньги на закладные под сверхнизкий процент. "Насколько мне известно, - говорит он, - я был единственным парнем, разбиравшимся в том, что выделывают компании, которым предстояло всем всплыть животами кверху. Я видел, как из экономики выделывают сосиски, это и взаправду было дикое зрелище".

Данни Мозес, ставший главой торгового отдела у Айзмана, был ещё одним человеком, разделявшим его взгляды. Мозес вырос в Джорджии. Сын профессора в области финансов, он был менее подвержен фаталистическому видению, чем Дэниел или Айзман; тем не менее он разделял общее в этой группе понимание того, что плохие вещи не только могут происходить, но и на самом деле происходят. Как-то некая фирма Уолл-Стрита предложила оказать ему помощь в реализации одной из сделок. Предложение представлялось вполне заманчивым, тем не менее он сказал предлагавшему сделку сэйлсмену: "Я ценю Ваше предложение, но хотелось бы сразу понять одну вещь: каким образом вы собираетесь меня наколоть?"

"Хе-хе-хе, ну, вы даете, - захихикал сэйлсмен, - мы никогда никого не накалываем!” Но Мозес упорно настаивал на своём: “Мы оба знаем, что такие восхитительные сделки, как предложенная здесь вами, просто не существуют в природе отношений между маленьким hedge-фондом и большой Уолл-Стритской компанией. Я соглашусь на ваше предложение, но только после того, как вы объясните мне, как вы собираетесь меня наколоть”. В конце концов сэйлсмен объяснил, как он собирается наколоть Мозеса. И Мозес согласился на сделку.

И Дэниел, и Мозес получали исключительное удовольствие от работы со Стивом Айзманом. Он умел высказать рафинированные соображения по поводу абсурдов, со всех сторон оркужавших их работу. "Это огромное удовольствие - затащить Стива на совещание где-нибудь на Уолл-Стрите, - рассказывает Дэниел, - потому что он им скажет по крайней мере 30 раз "Объясните мне это" или "Не могли бы вы поподробнее объяснить это, желательно по-английски". Потому что всякий раз, как это происходит, узнаёшь что-нибудь новое. Для начала, ты обнаруживаешь, что эти люди сами не знают, понимают ли они, о чём говорят. И во многих случаях оказывается - нет, не понимают!"

В конце 2004 года Айзман, Мозес и Дэниел пришли к выводу о том, что с американским домостроительным сектором происходят очень нездоровые вещи: множество компаний были заняты одалживанием денег на покупку домов людям, которым не следовало одалживать денег. Они думали тогда, что решение Алана Гринспэна понизить процентную ставку до 1% после краха интернет-компаний было дешёвой комедией, за которую экономике страны когда-нибудь придётся очень жестоко расплачиваться. Эти мысли, конечно, не были оригинальным открытием, приходившим только им на ум. Айви Зелман, бывшая в те времена аналитиком, ответственным за домостроительный сектор в Швейцарском Кредите, тоже очень рано увидела, как надувается опасный пузырь. В формировании цен на жилые дома существует определённая мера разумного; эта мера - отношение средней цены дома к годовому уровню дохода одалживателя. Исторически это отношение находится в пределах 3:1. К концу 2004 года оно поднялось до 4:1. "Вся публика сектора займов уговаривала нас, что почти такое же отношение существует и в других странах, - рассказывала Айви Зелман, - Но проблема-то вовсе не в 4:1. В Лос-Анджелесе, например, это было 10:1, а в Майами 8.5:1. Кроме того, нужно смотреть и на покупателей. Это не настоящие покупатели. Это спекулянты!" Айви Зелман отпугивала клиентов своим пессимизмом, но она не могла притворяться, будто проблемы не существует. "В то время нетрудно было видеть, что с рынком жилья не всё в порядке, - говорит она, - но трудно было сказать, когда произойдёт срыв". Зелман временами разговаривала на эту тему с Айзманом, и всякий раз уверялась как в правильности своих подозрений, так и в несовершенстве экономической модели финансирования жилого сектора. "Временами нужно, чтоб тебе подтвердили, что ты сама не обезумела", - рассказывала она. Она не обезумела. Мир вокруг неё сошёл с ума.

К весне 2005 года команда аналитиков FrontPoint была совершенно убеждена, что экономический механизм не просто расстроен в нескольких отдельных компаниях, но что основания всей финансовой системы ипотечного кредита США серьёзно деформированы. В 2001 году в системе ипотечного кредита страны вращалось 130 миллиардов долларов, из которых 55 миллиардов представляли собой комбинированные продукты в виде ипотечных бонов. К 2005 году в системе циркулировало кредитов на сумму в 625 миллиардов долларов, из которых 507 миллиардов составляли комбинированные продукты - отравленные сверхнизким процентом бумажки, перепродаваемые от одного института другому в виде бонов. Айзман не мог понять, кто предоставляет все эти ипотеки и с какой целью. У него было всего лишь практическое понимание и жилищного рынка, и операций Уолл-Стрита с бонами. Но его жизнь прошла на рынке акций, и ему было ясно, что к рынку акций все эти спекуляции не имели никакого отношения. "Многие люди не понимают того, - говорит Айзман, - что мир фиксированного дохода - гигант в сравнении с карликом, которым является рынок недвижимости. Рынок недвижимости - не более чем прыщ на жопе у рынка бонов". Он начал «коротить» акции компаний, которые наживались на сверхнизком проценте ипотеки - вроде New Century или Indy Mac, а также акции тех компаний, которые вели строительство домов, занимая деньги под сверхнизкий процент - такие, как Toll Brothers. Эти экстренные продажи оказались впоследствии очень разумными сделками, но во время удовлетворения они не приносили: продаваемые акции выплачивали высокие дивиденты, и казалось накладно продавать такое добро.

Представим читателю Грега Липпмана. Он занимался торговлей ипотечными кредитами в Deutsche Bank. Грег появился в FrontPoint c 66-страничной презентацией, описывающей, как фонд мог бы лучше всего представить инвесторам свою точку зрения на Уолл-Стрит и на жилищный сектор США в целом. Разумнее всего, утверждал Липпман, было «коротить» не акции New Century, а выпущенные этой и другими такими компаниями боны, основанными на сверхнизком проценте. Айзман не знал сперва, возможен ли вообще такой подход - особенно до недавнего времени. Но Липпман нашёл способ (совместно с несколькими другими инвестицирнными банками), который позволял распродавать боны, отравленные сверхнизким процентом, причём делать это с высокой степенью выгоды.

Именно на этой стадии внезапно становятся чрезвычайно выжными финансовые технологии распродажи нежелательных бумаг.

Стандартный бон на закладные имел ту же самую структуру, как и в те времена, когда я трудился в Salomon Brothers: ипотечные займы упаковывались в ценную бумагу, предусматривавшую выплату вкладчикам капитала, но не всем сразу, а в очерёдности, устанавливаемой определённой их градацией. Вкладчики на самом верху пирамиды, с градацией ААА (rating) обладали привилегией получать первые выплаты и, поскольку их инвестиция несла в себе минимальный риск, на их долю приходился самый низкий процент прибыли. Вкладчики градации ВВВ получали выплаты в последнюю очередь. На их долю приходились все беды, связанные с прекращением выплат по закладным. Поскольку они несли бОльшую долю риска, им полагались выплаты с более высоким процентом прибыли. Айзман был готов идти на спор, что многие бравшие в долг под сверхнизкий процент в конце концов прекратят выплаты своих ипотек, что вызовет волну невыплат инвесторам, вложившим деньги в эти бумаги. Свою веру он готов был доказать на деле, продавая по дешёвке часть бумаг, содержавшую обязательства треста вкладчикам градации ВВВ.

Таким образом, продуктом, подлежавшим продаже, стали ценные бумаги разных градаций.

Обязательства ВВВ представляли малую часть отравленных бумаг. Но редкость долговых бумаг градации ВВВ уже не играла роли: махинации крупных банковских фирм Уолл-Стрита сделали возможным распродажу даже малых кусков долговых бумаг, в том числе и самых захудалых обязательств со сверхнизким долговым процентом – ими был создан рынок торговли тёмными «сторонними обязательствами» (side bets). Теперь вместо того, чтобы продавать весь ВВВ бон целиком, вы могли вступить в договор с Deutsche Bank или с Goldman Sachs и обменяться имеющимися в наличии кусками кредитных бумаг. Конечно, за подобные сделки по «сторонним обязательствам» приходилось платить дополнительные деньги, но всё равно это было дешевле, чем продавать боны целиком, что обещало ещё бОльшую прибыль.

Эта схема имела такое же отношение к нормальным, разумным финансовым операциям, какое игра в "Футбольную Фантазию" имеет к настоящему футболу. Айзман никак не мог сообразить, с какой бы целью нужно было крупным уолл-стритовским фирмам обращаться к нему с просьбой осуществить через его трест распродажу долговых бумаг. "Должен сделать комплимент Липпману, - рассказывает Айзман, за всю мою жизнь я впервые встретился с человеком, который раз за разом приходил ко мне и просил, чтобы я распродавал по дешёвке («коротил») его рынок. Мне никогда до тех пор не попадался человек, который бы пришёл и сказал – распродай всё моё хозяйство по дешёвке!"

И Айзман «коротил». Распродавал по любой, самой низкой цене. После этого он попробовал задуматься, что же именно он только что делал, - чтобы в следующий раз сделать это ещё лучше. Самое сочное из проданного по дешёвке – боны, до предела нашпигованные долговыми под сверхнизкий процент – обладали несколькими очевидными характерными чертами. Они представляли собой то, что нынче на Уолл-Стрите называют "песчаными штатами": Аризона, Калифорния, Флорида, Невада. Все эти бумаги были скомплектованы одной из безответственных ипотечных фирм. Хорошим примером может служить Long Beach Financial, дочерняя организация банка Washington Mutual. Long Beach Financial выдавал капитал на ипотечные кредиты с максимально возможной скоростью, кому угодно и не задавая лишних вопросов – это явно были ипотеки, неминуемо обречённые на самоуничтожение. Long Beach Financial специализировался на обслуживании домовладельцев с негодной кредитной историей, не имевших доказательств постоянного дохода, от них не требовалось никакого первого взноса, а выплата интереса (прибыли на одолженный капитал) откладывалась на возможно более долгий срок. Например, в Бэйкерсфильде, Калифорния, они одолжили деньги на покупку дома рабочему-мексиканцу, занятому на уборке клубники, с годовым доходом в $14,000 – он получил всю без остатка сумму, необходимую для покупки дома стоимостью в $720,000!

В общем, рынок бумаг со сверхнизким процентом открыл для сделок новую страту американского населения, которая раньше не имела никаких дел с Уолл-Стритом. Деньги стали одалживать людям, которые по своей кредитной истории и по способности делать выплаты стояли ниже, чем верхние 71% населения. Айзман лично был знаком с некоторыми из этих людей. В один прекрасный день его домработница, приехавшая из Южной Америки, объявила ему, что она собирается покупать кондоминиум в Квинсе, Нью-Йорк. "Цена кондоминиума была абсолютно абсурдной, но банк согласен был предоставить ей низкопроцентный, возрастающий с течением времени кредит (ARM) на покупку", - рассказывает Айзман, которому удалось уговорить свою домоправительницу взять вместо этого обычный заём с фиксированным, хотя и более высоким процентом. Затем женщина, которая в 1997 году работала нянькой, ухаживавшей за детьми Айзнера, позвонила ему, чтобы сообщить о своей новости. "Это была симпатичная женщина родом с Ямайки. И вот однажды она звонит и рассказывает, что она и её сестра владеют пятью кондоминиумами в Квинсе. Я спрашиваю, как это у них получилось.Оказывается, люди из банка пришли к ним и предложили взять вторую закладную на их дом в размере $250,000 и воспользоваться этими деньгами, чтобы купить второе кондо. Потом, когда и это жилье выросло в цене, они повторили эксперимент. В конце концов они считались владельцами пяти квартир, но в это время рынок уже падал, и они не могли больше выплачивать ни за одну из своих покупок".

В ретроспективе, теперь можно суммировать, что практически весь рынок ипотек под сверхнизкий процент заслуживал в те времена как можно более скорой распродажи по любой самой дешёвой цене: оставались считанные дни до того дня, когда цена этих бумаг станет нулевой. Но когда осенью 2006 года Айзман взялся за распродажу ипотечных бумаг, это далеко не всем было ясно. Он и его команда стали намеренно выискивать самые дурно пахнувшие кипы долговых бонов и ставить деньги на то, что они прогорят – против ставок Goldman Sachs’a и Deutsche Bank’a. Они играли на понижение. То, чем занималась команда Айзнера, было результатом того самого аналитического исследования, которое обязаны были бы выполнить сами финансовые компании ДО того, как выдавать кредиты: Как собираются бедные американцы выплачивать свои ипотеки, имея доходы, явно недостаточные для выплаты долгов? Как низко должна упасть стоимость домов для того, чтобы подорвать желание и способность людей производить выплаты? (в конце концов выяснилось, что цене на жильё не нужно было даже падать – достаточно было перестать расти ценам на дома, и пирамида начала рассыпаться).

Число невыплаты ипотечного кредита в Джорджии было в пять раз выше, чем во Флориде, хотя уровень безработицы в обоих штатах был одинаков. Почему? В Индиане процент прекративших выплаты составил 25%, в то время, как в Калифорнии – всего 5%. Почему?

Мозес сел в самолёт, полетел в Майами и стал бродить по участкам, где концентрировались дома неплательщиков, взявших долги под сверхнизкий процент. Он хотел понять, что именно там происходит. Он звонил в контору Айзману и рассказывал о горе, свалившемся на эти районы. Для превращения ВВВ бонов в туалетную бумагу оказалось достаточным, чтобы процент невыплат ипотеки достиг 14%. Согласно Айзману, во многих районах страны этот процент был гораздо, гораздо выше.

Сейчас в рестрспективе можно лишь удивляться, как много времени понадобилось даже тем, кто предсказывал жилищный ураган, для полного осознания коренных причин происшедшего несчастья. Им приходилось разбираться в сложных явлениях, протекавших в бысто менявшейся среде, распродавая по дешёвке ценные бумаги и только затем пытаясь понять, что они только что сделали. Айзман знал заранее, что люди, занимавшиеся одалживанием денег под сверхнизкий процент были жуликами. Чего он недооценил – это безоглядной способности высших эшелонов американского капитализма к утилизации любых жульнических операций, приносящих прибыль. Крупнейшие инвестиционные банки Уолл-Стрита согласились финансировать кучи бумаг градации ВВВ скупали их, упаковали в фонды, нарезали на куски, выставляли на продажу и становились обладателями бумаг, в которых все было перемешано невообразимым образом и где боны ААА составляли не более 60%.

Но и Айзман не мог сообразить, как именно агентства, ответственные за установление градации ценных бумаг, оправдывали превращение долговых обязательств градации ВВВ в ААА боны! "Я не понимал, как им удавалось превращать этот мусор в золото", - рассказывает он. Он несколько раз приглашал к себе в контору многих из деятелей, занятых комплектацией бонов в Goldman Sachs, Lehman Brothers и в UBS. "И мы всякий раз спрашивали у них, - говорит Айзман, - Почему не видно руки регулирующих агентств, ответственных за градацию ценных бумаг? Ответом нам всегда были кривые усмешки". Он звонил в Standard & Poor’s и задавал им вопрос: что случится с уровнем кредитных ставок, если цены на жильё станут падать? Люди в S&P не имели ответа на этот вопрос – их модель оценки стоимости жилья была неспособна принимать в расчёт отрицательных чисел! "Они просто предположили, что цены на жильё всегда будут расти", – говорит Айзман.

Продолжение следует

КОНЕЦ УОЛЛ-СТРИТА. Часть 1.

sirchenko — Fri, 24 Apr 2009 17:36:40 GMT

Майкл Люис
декабрь 2008

Часть 1.

До сего дня для меня остаётся необъяснимой мистерией желание банковского Уолл-Стрита платить мне сотни тысяч долларов за советы взрослым людям по инвестированию принадлежащих им денег. Мне было 24 года, я не обладал никаким опытом и, сказать по-правде, не слишком тянул в том, какие акции и боны будут подыматься в будущем, а какие - падать. Самой сутью Уолл-Стрита является распределение капитала между корпорациями - принятие решений о том, кто получит деньги, а кто нет. Хотите верьте, хотите нет, но я никогда толком не представлял себе, как это делается.

Я никогда не заканчивал никаких бухгалтерских курсов, никогда не владел бизнесом, у меня даже не было никаких собственных сбережений, которыми я мог бы распоряжаться. Я наткнулся на эту синекуру в уолл-стритской конторе Salomon Brothers в 1985 году и выпорхнул из неё через три года несказанно более богатым, чем раньше. Хотя мне удалось написать книгу о полученном на Уолл-Стрите чрезвычайном опыте, вся эта хреновина до сих пор представляется мне возмутительным шарлатанством - и это была одна из причин, по которым мне удалось с такой лёгкостью уйти от "больших денег". Я уже тогда пришёл к выводу, что происходившее на Уолл-Стрите не может продолжаться бесконечно. Раньше или позже (скорее раньше!) неминуемо придёт Великая Расплата, которая разбудит Уолл-Стрит, и тогда сотни и тысячи людей - молодых людей вроде меня, занимавшихся не своим делом, делавших наугад бешеные ставки не принадлежавшими им деньгами, будут изгнаны из финансового царства.

Когда в 1989 году я уселся за работу над описанием своего опыта в Liar’s Poker, я ощущал себя молодым человеком, решившим убраться с Уолл-Стрита подобру-поздорову, пока ещё можно было убраться по-хорошему. Я просто записывал свои ощущения по дороге из этого цирка и вкладывал их в бутылку для тех, кому предстоит выловить её в отдалённом будущем.

Мне представлялось тогда, что если кто-нибудь из посвящённых не запишет всё происходящее на бумагу, никто из нормальных людей впоследствии не захочет поверить, как оно всё в самом деле крутилось.

Мне казалось тогда, что я сочиняю повесть временных лет Америки - 1980-х. Мне и в голову не могло прийти, что финансовая мистерия 1980-х продержится ещё целых два десятилетия и что пропасть между реальностью Уолл-Стрита и здравым смыслом разрастётся в ещё большей степени. Мне казалось, читатели будущего будут возмущены тем, что ещё в 1986 году Джон Гатфройнд, глава Salomon Brothers, получал зарплату в 3.1 миллиона долларов в год. Я предполагал, что читатели будущего в ужасе прочтут о том, что Хови Рубин, перешедший в Merrill Lynch, ухитрился потерять там двести пятьдесят миллионов долларов. Я думал, читатели будут шокированы свидетельствами о том, что Председатель Правления крупнейшей брокерской конторы Уолл-Стрита имеет в лучшем случае самое смутное представление о том риске, какому подвергают клиентов его брокеры. Чего я совсем тогда не ожидал, это что будущий читатель пролистает книжку, где описаны мои "открытия" и скажет: "Обычная история"...

У меня не было никакого преднамеренного плана помимо желания рассказать необыкновенную с мой точки зрения историю, но если бы вам пришло в голову закачать в меня несколько дринков и потом спросить, какой эффект я ожидаю произвести на мир своей книжкой, я бы ответил что-то вроде: "я надеюсь, что студенты, выбирая, что им делать в будущем со своими жизнями, прочтут мою книжку и поймут, что нелепо посвящать жизнь надувательству и оставят всякие мысли о том, чтобы стать финансистами". Я надеялся, что какой-нибудь умный парнишка из, скажем, штатного университета Огайо, который с самого начала хотел стать океанографом, прочтёт мою книжку, скажет НЕТ предложению от Morgan Stanley и с удовольствием отправится в море.

Как-то так случилось, однако, что моё послание будущему затерялось в дороге. Через шесть месяцев после выхода книги Покер Обманщиков меня по колено завалили письмами студенты штатного университета Огайо, пытавшиеся выспросить, не поделюсь ли я с ними лично какими-нибудь особо значимыми секретами по поводу работы на Уолл-Стрите. Они восприняли мою книгу как руководство типа "как добиться успеха".

За прошедшее с тех пор двадцатилетие я всё ждал, когда же настанет конец Уолл-Стрита. Возмутительные, гигантские бонусы, еле капающие прибыли для владельцев акций, никогда не утихающие скандалы, лопнувший пузырь интернетских дот-комов, кризис и последовавший за ним коллапс Долговременного Управления Капиталом - снова и снова, раз за разом события дискредитировали систему инвестиционных банков Уолл-Стрита. И тем не менее они продолжали раздуваться, и вместе с ростом пузыря росли невероятные суммы денег, доверяемые банками своим 26-летним "гуру" для выполнения действий, не имеющих никакого общественно-социального смысла. Восстание американской молодёжи против бессмылицы никогда не реализовалось. Зачем нужно переворачивать мир своих родителей, если его можно просто купить, разрезать и продать по кускам?

В какой-то момент я перестал ждать прихода конца. Я рассудил, что не существует такого скандала или безобразия, которые могли бы потопить систему.

А потом пришла Мередит Уитни со своими новостями. Уитни была неприметным аналитиком финансовой фирмы Oppenheimer Securities, и 31 октября 2007 года она перестала вдруг быть неприметной. В этот день она предсказала, что банковский гигант Citigroup до такой степени запутался в своих делах, что ему придётся прекратить выплaту дивидентов или обанкротиться. В любой из рабочих дней обычно бывает трудно установить, какие именно новости влияют на биржевой курс акций, но 31 октября 2007 года всем было абсолютно ясно, что именно анализ Мередит Уитни вызвал обрушение финансовых акций. К концу торгового дня предсказание женщины, о существовании которой до тех пор мало кто подозревал, стоило финансовому сектору Уолл-Стрита 369 миллиардов долларов. Ещё через 4 дня Чак Принс, Председатель Правления Citigroup, ушёл со своего поста. В январе Citigroup прекратил выплату дивидентов.

С этого момента Уитни стала человеком, которого нужно слушать. И слова её были вполне ясны: если вы хотите узнать, какова подлинная стоимость брокерских домов Уолл-Стрита, внимательно приглядитесь к говняным бумагам, купленным ими за гигантские кучи одолженных у клиентов денег, и попробуйте оценить, какую сумму удастся выручить за это добро в случае пожарной распродажи бумаг. Огромные толпы высокооплачиваемых "аналитиков", собранные под крышами банковских фирм, в сущности, никакой ценности не имеют. Вот уже более года банкиры и брокерские фирмы заявляют о том, что они смогут выбраться из этой ямы, как только им удастся списать долги или собрать нужный капитал, и вот уже более года Уитни отвечает на эти заявления однозначно: "Это неправда! Вы всё ещё отказываетесь признать, до какой степени вы развалили собственные бизнесы".

Завистники объявляют, что Уитни чрезмерно переценена как аналитик. Блоггеры пишут, что ей просто повезло разок набрести на правильный анализ: да, она мол предсказала всё правильно, но на самом деле и она тоже гадала на кофейной гуще, откуда ей было знать, что случится с финансовыми заведениями Уолл-Стрита, когда даже сами председатели правлений банков не знали...

Конечно же, это не Мередит Уитни потопила Уолл-Стрит. Она просто чётко и громко высказала точку зрения, которая, если смотреть из сегодняшнего дня, оказалась гораздо более знаменательной для финансового мира, чем, скажем, компания Элиота Спитцера против коррупции Уолл-Стрита. Если бы рядовой скандал мог разрушить большие инвестиционные банки Уолл-Стрита, они бы давным давно исчезли с лица земли. Эта женщина заявила не о коррупции Уолл-Стритовских банкиров - она сказала, что ОНИ ГЛУПЫ. Эти людишки, работа которых заключалась в том, чтобы распределять чужие капиталы, просто-напросто не знали даже, как распоражаться своими собственными.

В какой-то момент я уже не мог сдерживаться и позвонил Уитни. Это было в марте, когда судьба Уолл-Стрита всё ещё колебалась, балансируя в нерешительности перед падением. Я подумал тогда, что если она права, это может означать конец Уолл-Стрита как мы его знаем. Мне хотелось выяснить, насколько осмысленны её прогнозы, но кроме того я хотел понять, что собой представляет эта молодая женщина, обрушивающая биржу каждой произнесенной ею фразой.

Как оказалось, Уитни обладает здравым смыслом. Она пришла на Уолл-Стрит с университетской кафедры истории в Brown University. "Я прибыла в Нью-Йорк, даже не подозревая о существовании финансовых аналитических исследований", - рассказывает Уитни. Приземлилась каким-то образом в Оппенхаймере и здесь ей выпала на долю редкая удача: её подготовкой занялся человек, который определил не просто её карьеру, но мировоззрение. Его звали Стив Айзман.

Айзман потом ушёл из компании, но они поддерживали связь. "После публикации моего анализа Citigroup, - говорит она, - самое лучшее, что случилось, - это когда Стив позвонил и сказал, как он мною гордится!"

Я никогда до тех пор не слышал об Айзмане и потому не придал особого значения её словам. Но через несколько месяцев я снова позвонил Уитни и спросил её (так же, как я расспрашивал и других) об известных ей людях, которые предсказывали будущий катаклизм и своевременно решили сделать на этом состояния. Сегодня есть длинный список тех, кто похваляется, будто они предвидели предстоящий крах, но список тех, кто и в самом деле предвидел события, значительно короче. И даже из немногих провидцев, лишь малая горстка решилась вложить деньги в своё видение будущего. Это очень нелегко - противостоять массовой истерии, это требует чёткого понимания того, что бОльшая часть печатаемых в финансовых изданиях материалов или просто неверна или нарочито извращает действительность. Это требует веры в то, что самые важные финансисты - лжецы или что они не способны воспринимать реальность, хотя их и нельзя признать сумасшедшими в клиническом смысле. Горстка людей сумела проникнуть в чёрный ящик финансового знания, разобралась в том, как эта машинка работает и поставила собственные средства на то, что машинке предстоит лопнуть. Уитни накорябала список из полудюжины имён. И во главе списка стояло имя Стива Айзмана.

Стив Айзман пришёл в финансовый мир примерно в то время, когда я его покинул. Он рос в Нью-Йорке, посещал еврейскую школу, потом поступил в Университет штата Пенсильвания, а затем на кафедру юриспуденции Гарварда. В 1991 году он работал адвокатом в корпорации и, как он говорит, "Я ненавидел свою работу. Терпеть не мог быть адвокатом. Мои родители работали брокерами а Оппенхаймере. Им удалось пристроить меня туда. Это не слишком красиво звучит, но что поделаешь, так было".

Его наняли сперва в качестве младшего аналитика по недвижимости - должность, где от него не ожидали никаких мнений. Ситуация изменилась в декабре 1991-го, менее чем через год после найма. Тогда один из банков, одалживавший ипотеки под сверхнизкий процент, Ames Financial решил выйти на биржу в качестве "public company", и никто в Оппенхаймере не решился высказать мнение по поводу этого события. Один из клиентов Опперхаймера, инвестиционный банк, размышлявший о финансировании Ames Financial, стал искать среди аналитиков кого-нибудь, кто понимал бы в ипотечном бизнесе и взялся бы провести исследование о перспективах компании. Айзман вспоминал потом: "Я в то время был всего лишь младшим аналитиком, пытавшимся разузнать, откуда у ипотеки ноги растут, но я решился и заявил им, что как человек с юридическим образованием я возьмусь за это исследование для денежного мешка". В Опенхаймере его немедленно назначили Ведущим Аналитиком по Ames Financial. "Чего я им не сказал - это того, что моя работа до тех пор заключалась всего лишь в вычитке документов, и что я ни хера не понимал в этих вещах".

Ames Financial принадлежал к категории фирм, известных как "вне-банковские финансовые учреждения". В эту категорию не входил J.P. Morgan, но там паслось множество малоизвестных компаний, которые тем или иным способом участвовали в буме начала 1990-х годов, соревновавшихся в одалживании денег для ипотечного кредита под сверхнизкий процент - низший класс американских финансовых институций.

Второй компанией, ответственность за которую была возложена на Айзмана, была Lomas Financial, которая только недавно выбралась из банкротства. "Я поставил их акциям оценку "продавать", потому что это были просто-напросто говняные акции, - говорит Айзман, - Я тогда ещё не знал, что не полагается давать компаниям оценку "продавать". Думал, существует три оценки - "покупать", "держать" и "продавать" - и что каждый аналитик может выбрать ту из оценок, которая кажется ему правильной". Начальство стало давить Стива в том смысле, что аналитик должен быть более оптимистичным. Но оптимизм не был стилем Стива Айзмана. Оптимизм и Стив Айзман существовали на разных планетах. Мeнаджер одного из pисковых hedge-фондов, считавшийся другом Айзмана, попробовал объяснить мне, что это за человек. Задыхаясь от смеха, он рассказывал, что Айзман вывел на чистую воду множество всяких важных в финансовом мире людей, выставив их в качестве лжецов или идиотов. "Этот парень как шип в ботинке, но он чертовски умён, честен и ничего не боится".

"Многие люди отказываются понять Стива, - говорит Уитни, - Но те, кто понимают, любят его". Короче, Айзман заупрямился и отказался изменить свою оценку "продавать" для Lomas Financial, даже после того, как компания объявила, что инвесторам не следует опасаться финансового состояния компании, поскольку их финансовый риск разбавлен значительным одолженным сторонним капиталом. Говорит Айзман: "Величайшая из всех написанных мной как аналитиком оценок - это фраза, которую я написал сразу после объявления Lomas Financial, о том, что финансовый риск разбавлен одолженным капиталом. По памяти, это звучит примерно так: корпорация Lomas Financial является совершенной в своём роде финансовой организацией, разбавленной одолженным капиталом, - ей суждено терять деньги при любом представимом изменении процента прибыли! Написание этой фразы доставило мне одно из самых значительных жизненных удовольствий". Через несколько месяцев после этой оценки Lomas Financial снова объявил банкротство.

Короче, Айзман явно не принадлежал к биржевым аналитикам с солнечным взглядом, ожидающих всего самого лучшего от человека финансового мира и сотворённой им компании. "Надо понять, - говорит Айзман в свою защиту, - я ведь начинал свой путь в мире сверхнизких закладных, моя жизнь началась среди нижайших из низких. Эти парни лгали до бесконечности. Что я о них понял? Я понял, что Уолл-Стрит на хер не интересует, какое дерьмо он всучивает своим клиентам".

Продолжение следует

С Праздником 8 Марта!

VSirchenko — Sun, 08 Mar 2009 08:19:28 GMT

Среди весенних первых дней
8 Марта всех дороже.
На всей земле, для всех людей
Весна и женщины похожи.
Успехов Вам, здоровья Вам
И счастья пожелаем
И с первым праздником весны
Сердечно поздравляем.

Реальная история

VSirchenko — Fri, 13 Feb 2009 08:14:46 GMT

Провалился я как то в люк. Да не сам, а с машиной. Как щас помню. Была весна. Погода дрянь. Поэтому решил заехать под крытую заправку. Очередь на заправке двигалась бампер в бампер, медленно и печально. И поэтому я не заметил открытого люка, который передняя машина оставила справа от себя. Я плавно въехал правым колесом в люк и услышал
Бууммм!
От этого бум я перестал дремать и сосредоточено пытался вспомнить ландшафт заправки и примерно на что я попал. Я еще не знал, что я и люк сроднились надолго, но вот этот Бууммм, навевал грустные мысли. Мысли стали бы еще грустнее, если бы я знал что у меня впереди. Но я еще не знал, и прогнав тоску выскочил из машины посмотреть и определить источник буммма. Очередь на заправку плавно обтекала меня, а я все больше наполняясь дурным предчувствием шел к правому переднему колесу.
- Ну мать же его так!,- я увидел люк и в нем колесо. Рядом валялись какие-то веревки, пара монтажных поясов и.... и что то еще, что я не успел рассмотреть...
....Потому, что из под колеса, из темных недр колодца на меня глянула пара глаз и хриплым голосом поинтересовалась- ну и что за ху*я тут происходит?
Отпрыгнув от неожиданности в сторону и Иопнувшись об чей то бампер, я нашел в себе смелость поинтересоваться,- А ты кто?
Из тирады, донесшейся из недр земли следовало, что я, человек нетрадиционой ориентации с плохим зрением,которое я приобрел от постояных ударов по голове предметом первичного полового признака у мужчин. Что специально для таких, как я, при этом он скрестил дятла с пекинэсом, были разложены веревки.Все остальные остались людьми, я почему стал самцом черепахи в интересном положении, а теперь, вступив в интимное отношение с колесом, оратор остался без обеда.
- Ндааа, -я присел на корточки над дырою и закурил. Я размышлял, как без потерь поднять машину и сломалось ли там что нибудь. В задумчивости я докурил сигарету и бросил ее в колодец.
В то же мгновение из под земли раздался рев от которого подпрыгнул пистолетчик и водила шестерки, а оранжевая макушка каски начала стремительно подниматься вверх по лестнице.
- Извините,- попросил я прощение у каски. В ответ я услышал новые подробности о гигиене своего рта, а также интимных отношений между сантехником и окурком. Потом последовали перспективы местонахождения окурка на моем теле.
После эпического опуса, Сантехник скрылся в темноте подземелья, а я разозлившись ударил колесо ногой. Я просто ударил. Ну ударил и все! Ну кто же знал, что в протекторе на соплях держался небольшой камешек?! От удара он выскочил и весело полетел вниз.
Я замер.
Вместе со мной в ожидании страшного замерла Москва. Такое впечатление, что замерло все живое. В этой тишине остановившегося времени камешек радостно, наращивая скорость летел к намеченной цели. Прошло наверно туча времени, как я услышал глухое тук. Это каска радостно приняла друга-камень.
- ЕееееееппооооннаааМАААТЬ!!
Страшный вопль разорвал темноту подземелья и метнувшись в боковые проходы понесся в разные стороны
- ШОЗОИОПАНАРООООТ!!! новый рев за секунду достиг Кремля и заставил Минина и Пожарского стиснуть зубы. Птицы рванули в разные стороны
Внизу показалась судорожно поднимающаяся по лестнице каска, хозяин которой явно имел цель дружески пообщаться со мной.
Он был зол. Поэтому он летел вверх по лестнице, как Ромэо к любимой Джульете. Но то ли он забыл причину, по которой он застрял тут, то ли просто не успел погасить скорость, но взлетев наверх он со всего маху впечатался макушкой в колесо.
- Йоп! крякнул мужик, и каска покинув высокоинтеллектуальную голову, красиво кувыркаясь полетела в темноту. Я даже услышал , как падая, каска разрела воздух.
Раздавшийся с низу оглушительный рев показал мне, что сантехники работают парой.
Я человек вежливый, поэтому поинтересовался,-
- Не больно?
Мой вопрос остался без ответа. Второй сантехник вступил в интимную связь с первым, при этом обещая первого оправить на медецинское обследование с тяжелыми травмами в результате все того же акта. Первый в долгу не остался, но в конце доступно объяснил, кто тому виновен. У меня пересохло во рту и я достал бутылку воды из боковой дверцы. Первый сантехник закончил и закашлялся, видно тяжело ему дается ораторское искуство с удареной головой.
- Не хотите ли попить? и я протянул сантехнику, трущему ушибленную макушку, открытую бутылку минералки. Ну естественно горлышком вниз.
- Шооозаахууу*няааааа!- его тембру позавидовал бы Тарзан, а Кинг-конг бы утопился.При этом сантехник выронил разводной ключ.
- ЕЕе*аааать мои худые крылья! Феедя ууууеее*ыыыывааай, клююююч!- сопровождал пояснениями мирный полет ключа ушибленый сантехник.
- Ху*к! Все пиз*ецец ослику!- это был итог приземления ключа. То что последовало, после попадания ключа,не передать словами. Весь словарный речитатив мог уложить половину барышень со слабой психикой на неделю и поспорить с лексиконом боцмана. Такой напор ярости легко бы остановил тайфун и утопил бы авианосец "Кенеди" с полной боевой нагрузкой.
- Ндааа! Пара разъяренных сантехников- это страшная и не только физическая, сила. Это еще и всплеск неслыханной интеллектуальности, сообразительности и проворства.
Рявкнув напарнику вниз, что в ту есть еще один выход наружу, крендель, без каски и со слипшимися волосами так засеменил вниз по лестнице, что военные моряки, признанные покорители трапов, просто шмыгают носами глядя на этого циркача. Всю эту картину наблюдали четыре братка, которые стояли в соседнем потоке и видимо с нетерпением ждали окончания.
- Ну че, брат, переодевайся? Тебя щас разберут так, что никакой хирург обратно не сошьет!
- Ага! Такие волкодавы и бронепоезд вскроют , мля без нагрузок.- тонко пошутил один. всее заржали.
Я прыгнул за руль и с визгом рванул назад. Благо очередь заблаговременно обьезжала меня. Я уже почти вырулив, краем глаза заметил, как какой-то лихач, решив обьехать всю очередь и попасть к колонке первым, не заметил ловушки и ху*кнулся точно в люк. Выскочил с машины, и с нецензурными криками стал швырять веревки в люк.
В 20-ти метрах от заправки приподнялся люк, выпуская наружу 2-х сантехников. Это были не люди. Это были две торпеды, тупо направленые на выполнение своей миссии. Они приближались, по ходу водила-бедолага, который не знал еще о своей участи, прошелся по их ориентации и умственым способностям. Лица сантехников изменились в каменные, а кулаки еще крепче сжали сантехнические принадлежности внушительной комплектации. Братки задохнулись от смеха, из их джипа слышалось сдавленное хрюканье. Водила разходился. Я старался , как мог увеличить дистанцию.
- Это ты?- еле слышно выдавил облитый "король гавна и пара".
- Х*ли тыкаешь! Пооткрывали, мля свои норы, так хоть обозначили бы нах.
Все мужики вы на ремонт тачки устроились. Даже если свои каски и ключи , мля продадите, х*й хватит. Уроды желтожилеточные!
Второй сантехник, внимая этой тираде, закипал. Потом ни слова не говоря, подошел к машине и начал ключом приводить ее в состояние металолома. К нему подключился первый. Водила вообще впал в прострацию. На заправке остановилось все. Когда они закончили, невозможно было определить не только марку машины,а цвет.
- Все, пиз*ецец! Иду работать в библиотеку. Там люков нет.- сказал второй, и сдирая жилет, пошел кудо-то.

С Новым 2009 годом!

sirchenko — Thu, 01 Jan 2009 09:22:21 GMT

С Новым годом, праздником зимы
Поздравляю Вас от всей души!
Пускай счастливым будет этот год,
Пускай не будет ни забот и ни хлопот.
Пускай он будет сном нежданным,
Пускай он будет другом званным.
И этот год Вам принесет
Чудесный сок и славный мед.

Есть у меня кот. Даже КОТИЩЕ ...

VSirchenko — Thu, 04 Dec 2008 13:18:27 GMT

Есть у меня кот. Даже КОТИЩЕ - здоровый, красивый, но с навозом вместо
мозга. Звать Лаврентий, в честь нетленного Палыча Берии. Похож, сука,
особенно в пенсне.
Очень резвый, но его GPS временами дает конкретные сбои и он
одновременно хочет идти в юго-северном направлении, что ему, как ни
странно, не удается. Была у него одна фича - любил гад с разбегу
залезать на дверные коробки до середины, уцепившись когтями,
естественно, портачил их своими когтями и, естественно, регулярно
отгребал за это положенную дозу женского полового органа. По ходу, ему
нравился эффект адреналина, когда его }{опа ненавязчиво встречалась с
чем-нибудь увесистым. Рефлекс работал исправно, поэтому, завидя любые
мои телодвижения в его сторону, когда он сидел на боевом посту в
полутора метрах над землей, вцепившись в коробку, этот тупой, но резвый
комок шерсти отталкивался в сторону и в меру своих возможностей сваливал
в ту сторону, где по его кошачьему пониманию должно быть безопасно и
кара в виде несанкционированного отрывания конечностей его не настигнет.
Это место было за разобранной металлической кроватью, где его и правда
не достать, а отодвигать кровать ради детской радости отвесить пушистому
мерзавцу тумаков - лень. НО! Ко мне на ночевку месяца четыре назад
должны были приехать гости и я кровать разложил, о чем кот, в силу своей
кошачьей имбецильности, догадаться не смог.
Так вот, в этот знаменательный день четырехлапый даун снова залез на
дверь. Вставать мне западло, поэтому без отрыва от производства я делаю
угрожающее движение, по пути хлопая в ладоши. Эффект достигнут - мудрый
Лаврентий, справедливо рассудив, что килограмм пендалей на квадратный
сантиметр откормленной жопы ему сейчас ни к чему, проторенным маршрутом
срывается с косяка и, издавая скрежет когтей по паркету, лихо
закладывает вираж и по-молодецки влетает в комнату. После чего раздается
нехилый Бамс (вообще-то "пи*дык", но я ж не буду тут ругаться)
и в воздухе на десяток секунд повисает тишина. Потом из-за двери,
покачиваясь, выходит косматый Шумахер с разбитой в кровь мордой и
охреневшими глазами. Не ожидав подставы, это чудо, по-видимому
заработало легкое сотрясение мозга, так как его жизнерадостная
траектория совместилась с дислокацией железной ножки кровати. В глазах
непонимание, каким это образом я получил в союзники железного стоячего
полицейского и что ж теперь, собсно, делать. Мне аж жалко его стало.
Пачку я мерзавцу отмыл, зеленкой закапал, кровать вскоре опять сложил...
Но моторная память - самая сильная и теперь умудренный опытом Лаврентий
временами печально сидит перед дверями и поглядывает на них со щемящей
ностальгией, не предпринимая попыток вернуть бравые времена лихой
скалолазной молодости.